Марк Захаров: Самоцензура играет все большую роль

Художественный руководитель театра «Ленком» Марк Захаров приступил к репетициям спектакля «Вальпургиева ночь» по произведениям Венедикта Ерофеева. Режиссер рассказал Артуру Соломонову о том, какие темы в современном театре поднимать запрещено и почему он настороженно относится к ликованию масс по какому бы то ни было поводу.

Режиссер Марк Захаров

Марк Анатольевич, как вы оцениваете сегодняшний период развития театра?

Вообще, современники плохо понимают тот период, в котором живут. И почти всегда воспринимают происходящее негативно. Им кажется, что раньше было лучше, тоньше, интереснее, крупнее. Не думаю, что я бы мог внести в эту картину какую-то объективность — я ведь даже не сторонний наблюдатель процесса, а участник. Единственное, что могу сказать — кардиограмма развития театра довольно причудливая, неровная — со спадами, подъемами, с усилением и ослаблением. Но иначе и не может быть.

Был очень тяжелый период — девяностые годы. Тогда в труппах многих московских театров состояло по 30-40 человек, а при этом на спектаклях было заполнено не больше трети зала. То есть нередко на сцене было больше людей, чем в зрительном зале. Я сейчас говорю не о «Ленкоме», но был такой период в общей театральной жизни.

А в начале двухтысячных, мне кажется, у людей появился интерес к театру, появились документальные спектакли, спектакли-импровизации, очень трогательные постановки с участием людей с ограниченными возможностями… Театр сейчас очень многообразен. И поэтому я очень хочу думать, что он переживает подъем.

Какие темы вас сейчас волнуют до такой степени, что вы хотите высказаться об этом в спектакле?

Я сейчас делаю спектакль по Венедикту Ерофееву — его поэме «Москва-Петушки», его дневникам, его прозе… К Ерофееву возник интерес во многих театрах — потому что он прикоснулся в своей прозе к болевым проблемам нашей жизни, и, что еще важнее, — нашего мышления. И мне хотелось бы с помощью этого спектакля заглянуть в наше сознание и подсознание. Показать творчество Ерофеева как квинтэссенцию русской жизни. Чтобы это было и эпатажно, и парадоксально, и интересно, и неглупо.

Цензура видоизменилась

Ваша режиссерская слава началась со спектакля 1967 года — «Доходное место» по Островскому с Андреем Мироновым в главной роли. Это был спектакль о молодом человеке, который пытается прожить в России без взяток, без протекций, пытается жить честно и без компромиссов — и у него это не получается. Спектакль тогда закрыли, не допустив до широкой публики, видели его, наверное, лишь несколько сотен человек, но он вошел в учебники по истории театра и стал легендой. Насколько сейчас актуальна проблема «доходного места» и компромисса ради него? И не становится ли эта тема — круговой поруки, коррупции и необходимости почти на все иметь разрешение свыше — снова почти запретной?

Эта проблема своей актуальности не утратила. Конечно, поступившись какими-то принципами — например, пойдя на уступки цензуре — ты можешь получить «доходное место» или резко уменьшить риск его потерять. Но сейчас цензура видоизменилась. Во-первых — в нашей жизни все большую роль стала играть самоцензура. Нам уже не нужен окрик, чтобы испугаться что-то делать. Мы заранее напуганы. А государственная цензура совсем не напоминает ту, которая была в шестидесятых и семидесятых годах. Она сейчас гораздо гибче. И художники сейчас намного свободнее. Однако все мы понимаем, что есть некие границы высказывания. И высокое руководство не любит, чтобы искусство за эти границы переступало.

Андрей Миронов
Андрей Миронов

Как бы вы обозначили эти границы? О чем сейчас со сцены нельзя говорить?

Нельзя касаться темы Украины. Нельзя касаться высокого государственного руководства. Во всяком случае — нежелательно, а в определенной степени — даже опасно. Вот «Дождь» — телеканал, которому я очень симпатизирую, — смело и амбициозно вторгся в сферы, куда вторгаться опасно, и это вызвало серьезное раздражение власти. Вместо того, чтобы к этому отнестись спокойнее, наше руководство стало чинить телеканалу препоны.

Вы говорите, что опасно задевать высокое руководство, власть, но я помню, когда в Центре имени Мейерхольда шло обсуждение «Основ государственной культурной политики», вы сказали, что депутаты Госдумы, которые «фонтанируют запретительными законами, — нездоровы». Не преступили ли вы границу, о которой сейчас говорили?

Не знаю. Может быть. Но Дума не играет столь же серьезную роль в нашем государстве, как, скажем, администрация президента. Да, я помню, что позволил себе резкие мысли по этому поводу. Я ведь даже проконсультировался с психологом. Я спросил его: «Вот если собираются вместе человек пятьсот — обязательно ли в этом «коллективе» будет определенный процент людей с нездоровой психикой?» И он ответил утвердительно. Так что это — закономерность. Этот «процент» может сидеть спокойно, а может, при определенных обстоятельствах, занять очень активную позицию, начать выдвижение полубезумных идей… И это вызывает озабоченность и разочарование.

Но с депутатами в их стремлении «не пущать и запрещать» солидарна довольно большая часть общества. Это сейчас очень модная тенденция.

Да. Есть такое.

Когда, на ваш взгляд, эта тенденция по-настоящему серьезно заявила о себе?

Я думаю, что это началось с Крыма. Вы знаете, я вообще полагал, что какие-то события могу предвидеть. Но вот то, что мы можем присоединить Крым и вступить в такие жесткие отношения с Украиной, — я предположить не мог. Думаю, что и я, и очень многие люди восприняли это как печальную неожиданность. История с Крымом коснулась почти всех сфер нашей жизни и произвела серьезные изменения в массовом сознании.

Но страна вроде бы рада.

Вы знаете, я с большой осторожностью отношусь к массовому ликованию. Когда проходили сталинские чистки, когда люди подвергались массовым репрессиям — народ вроде бы тоже радовался этому обстоятельству. Был всеобщий восторг, что Ежов наконец взял в ежовые рукавицы всех предателей и изменников. Правда, почему-то не возникал вопрос: откуда взялось такое количество врагов, как внутри такой прекрасной страны могли сформироваться миллионы предателей? Так что я бы не воспринимал массовый восторг как некий качественный фактор, имеющий отношение к нравственной или даже просто сколько-нибудь серьезной оценке происходящего в стране.

Вот, например, я помню, как мы с моими сверстниками восприняли известие о начале войны с фашистской Германией. Мы, мальчишки, были просто в полном восторге! Мы считали, что впереди — скорая победа, а до нее — радостная, победоносная война… Дворы на Красной Пресне были переполнены ликующими мальчиками. Нас не очень смущала озабоченность взрослых. Мы ликовали — так же, как взрослые вроде бы радовались «чистке».

И нынешнее телевидение, в котором проскальзывают идеи «чистки», — не может не вызывать озабоченность. Там нередко высказывают мысли, что пора бы собрать всех олигархов и просто богатых людей, и поделить их деньги и доходы между нуждающимися. «Взять и поделить» в нас очень крепко сидит. И не только в сознании — гораздо глубже.

Роман "Театральная история" Артура Соломонова - купить с доставкой по почте в интернет-магазине Ozon.ru Роман "Театральная история" Артура Соломонова — купить с доставкой по почте в интернет-магазине Ozon.ru

Я очень многого не знал

После «Доходного места» был запрещен и ваш следующий спектакль, «Банкет». А потом вы поставили два спектакля, которые помогли вам выбраться из опалы: «Разгром» по произведению Фадеева и «Темп 1929», прославляющий времена первых пятилеток. Это был в определенном смысле компромисс с существующим порядком вещей? Вас испугало, что власть закрывает ваши спектакли один за другим?

Понимаете, я ведь, когда ставил «Разгром», не знал и не мог знать, что на самом деле творилось, когда партизанские отряды занимали города. Это ведь было бедствие. Террор. А Фадеевым в «Разгроме» это было показано как героическое свершение. И все, в том числе я, Фадееву верили. Вернее — мы все верили той версии истории, которая была представлена в том числе и в произведении Фадеева. Я не знал тогда про массовость террора, не знал про ленинские, потрясающие своей жестокостью и цинизмом, директивы. Народ, конечно, про них знать и не мог, но они въелись в сознание партийного аппарата.

Театр Ленком. Спектакль "Разгром"
Сцена из спектакля «Разгром». В центре — Армен Джигарханян в роли командира партизанского отряда, 1970 год

Сейчас все архивные документы (по крайней мере, очень многие) — открыты. Мы знаем бÓльшую часть правды о нашем советском прошлом. Но, тем не менее, возникают телевизионные версии нашей истории, которые не могут не изумлять: что Сталин, в общем-то, был добрый, он улыбался, чай попивал, вареньем всех угощал… Это все действует на сознание обывателя, который не слишком отягощен сведениями о нашей подлинной истории.

А вы не считаете Сталина «эффективным менеджером»?

Нет. Можно, конечно, полагать, что немцы глупее нас, но у них нет памятников, прославляющих своих антигероев. Никакой радости при воспоминании о Гитлере или Геббельсе у немцев не наблюдается. Я вообще никакого знака «плюс» ни к Ленину, ни к Сталину не могу приставить. В моем понимании, это фигуры негативного исторического характера.

Но, скажем, ваш замечательный спектакль 1986 года «Диктатура совести» был полон почтения к Ленину. Хоть там и звучала фраза, что это «суд над Лениным», ближе к финалу появлялась Татьяна Пельтцер и говорила: «Хотите почтить память Владимира Ильича — давайте во всем проводить в жизнь его заветы». И перестроечный зал взрывался аплодисментами.

Вы знаете, есть в коммунистической диктатуре сладкие вещи, на которые падок народ. Вот как у Шварца про дракона говорят: «он добр, поскольку во время эпидемии вскипятил озеро и спас город от гибели»; «он избавил нас от цыган… врагов любой государственной системы»; «пока он здесь — ни один другой дракон не осмелится нас тронуть»… Конечно, дракон отнимает свободу, но при этом дает некое чувство защищенности.

Спектакль Захарова "Диктатура совести"
Сцена из спектакля «Диктатура совести». Олег Янковский, Леонид Броневой и Юрий Колычев. Фото: А. Стернин

А если говорить конкретно о том спектакле, который вы сейчас вспомнили… Это был такой период, когда хотелось митинговать, сметать старые устои, выстраивать новую демократическую Россию… Все это делалось без глубокого исследования, без понимания — что именно нужно сделать, чтобы построить эту новую Россию… И со многими документами, касающимися, в частности, личности Ленина, мы ознакомились позже. Это был спектакль-митинг, спектакль-диспут. Мы вовлекали в обсуждение публику. Нас всех волновало, что с нами будет дальше, сколько продлится перестройка, чем она может закончиться… И когда на «Диктатуру совести» пришел Борис Николаевич Ельцин, ему, как и другим зрителям, тоже дали микрофон. И он сказал: «Да, мы поначалу думали, что все проблемы легко и быстро можно преодолеть. А оказалось, что это дело трудное и неоднозначное».

Трагикомическая антиамериканская пропаганда

У вас было много разных периодов во взаимоотношениях с властью — от статуса полузапрещенного режиссера до руководителя театра, юбилей которого отмечали президент России и мэр Москвы. Что бы вы могли сказать молодым режиссерам на тему «художник и власть»? Как надо себя вести, каких ошибок ни в коем случае нельзя допускать?

Понимаете, театру необходим сиюминутный успех, его нельзя отложить. И даже провал нельзя отложить — он должен состояться, чтобы режиссер мог идти дальше. Режиссеру необходим постоянный контакт с артистами и с публикой, иначе он утратит профессию. Книгу можно написать и отложить до лучших времен. А спектакль нельзя «поставить в стол». И поскольку это искусство сиюминутное, которое может существовать только здесь и сейчас, поскольку на труппу, на здание необходимы дотации — то люди театра должны идти на некоторые компромиссы. У каждого, конечно, свой предел этого компромисса. Но когда кто-то произносит слова осуждения, он должен понимать: для театрального деятеля потерянное время — бÓльшая трагедия, чем, например, для писателя. Так мне кажется.

Если же говорить конкретно про ситуацию, в которой я и мои сверстники начинали заниматься театральным искусством… Понимаете, в Москве было очень много начальства, и среди властителей существовали конфликты, используя которые, ты мог добиться своего. Москва позволяла иногда проскочить нелояльному спектаклю — в отличие, скажем, от Ленинграда. Там партийное начальство от культуры было монолитным.

И, кстати, когда после нескольких закрытых моих спектаклей встал вопрос, не пора ли меня уже ликвидировать как режиссера, во всяком случае, запретить мне в Москве что-то делать — меня спас, как это ни странно, Суслов. Он первым зааплодировал после спектакля «Разгром». И вопрос был снят.

Конечно, и у меня случались неизбежные компромиссы, но в основном я действовал по глубокому внутреннему убеждению. И я ни о чем не жалею. Даже о том времени, когда подвергался цензурному преследованию. Эти трудности формировали характер.

Ельцин в Ленкоме
Борис Ельцин в Ленкоме

Вы недавно взяли в штат режиссера Константина Богомолова…

Покойный Абдулов говорил мне — надо, чтобы в нашем театре произошло нечто, напрямую не связанное с нашими достижениями. Вот желание пригласить Богомолова и возникло из духа противоречия уже сложившимся традициям. И я нисколько не сожалею, что в «Ленкоме» появился режиссер, совершенно на меня не похожий.

А вы не опасаетесь, что тенденция руководить культурой как можно жестче укрепится до такой степени, что мы вновь окажемся в том времени, когда запрещали ваши постановки одну за другой?

Примитивная цензура советского образца осталась в некоторых регионах, где запрещают слишком вольно поставленного «Гамлета» или где вызывает раздражение такое название, как «Иисус Христос — суперзвезда». Но возвращение к цензуре советского типа, мне кажется, не произойдет. Вы знаете, что у «Новой газеты» или у вашего журнала — угроза есть, но удается все-таки высказываться. Вот так, мне кажется, сейчас обстоит и с театром.

Марк ЗахаровМногие политические передачи я смотрю с удивлением. Кроме трагикомической антиамериканской пропаганды особенно меня умиляет, что многие выступающие, включая ведущих, говорят с таким видом и с таким пылом, словно они хоть что-то решают. Они дают советы — «надо сделать вот это и ни в коем случае не делать вон того»! Но вся эта говорильня не имеет никакого отношения к замыслам нашего руководства… А вот тенденция к изоляции, о которой говорят просто беспрестанно, — весьма опасна. Вражда по отношению к Западу сидит в нашем подсознании как химера. И телевидение ее обильно подкармливает.

И когда я читаю экономические сводки и размышления серьезных аналитиков — я вижу, что назрела необходимость очень существенных перемен в нашей стране. Многое надо поменять в нашей политической конструкции, чтобы Россия вышла на достойный уровень духовного и экономического развития.

Материал был опубликован в журнале The New Times 15.12.2014
Book_banner780x290

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Материал опубликован

Ваш комментарий будет опубликован сразу после модерации.

Оставить комментарий